Марианна

Когда мне было 20 лет, я встречался с одной девушкой. Ее звали Марианна. Она была слепа.

Я тогда как раз стал мечтать о черном цвете кожи. До операции еще не дошло, но я уже начал комплексовать по поводу того, что я белый. Поэтому ее слепота оказалась весьма кстати.

Марианна была довольно красива и очень умна и образована. Примерно одного возраста со мной. Мы с ней познакомились на вечеринке – я тогда дружил с ее братом. На вечеринке я сильно напился, полез к ней знакомиться, потом начал приставать, и мы немедленно переспали. Вероятно, она чувствовала себя очень одинокой.

Она тоже немного напилась, но, конечно, не так сильно как я. Она вообще, не смотря на свою слепоту и образованность, не стеснялась выпить. Может быть, как раз благодаря своей образованности и уму. Она просто умела абстрагироваться от своей слепоты и вести себя так, как будто ее не было. Касалось это не только выпивки, но и всего-всего остального. Далеко не. Это в ней было здорово.

Она очень интересно пила. Всегда водку, никогда не запивала и почти не закусывала. Выпивка была для нее одним из блюд за столом, которые она потребляла отдельно от остальных блюд, дабы не испортить вкус. В компании она всегда чувствовала себя естественно, сама часто шутила по поводу своей немочи и никогда не обижалась, когда над ней подшучивали другие.

Всегда находился кто-то, кто наливал ей вместо водки какой-нибудь другой напиток, или предлагал ей пустую рюмку. Пошутить над ней так хотя бы раз за вечер даже стало чем-то вроде хорошего тона, поэтому она всегда незаметно проверяла, есть ли в рюмке водка, и водка ли это. Для этого она брала рюмку полностью всей ладонью, большим и указательным пальцами за верхнюю кромку, и поворачивала рюмку к себе, как бы скрывая ее от окружающих. Она немного наклоняла рюмку до тех пот, пока на ее пальцы не начинало вытекать содержимое. Так она определяла, что рюмка не пуста. О том, что именно было налито, она определяла по запаху – как и у всех слепых, у нее было обострено обоняние.

Когда я проснулся утром в одной постели с ней, подумал, что не очень хорошо вышло, и теперь будет неудобняк перед ее братом. Я оделся, прохладно распрощался и ушел. Она меня не удерживала, возможно, тоже подумала про неудобняк с братом.

Секс с ней, насколько я мог припомнить утром, оказался довольно не плох и интересен, но до этого, то ли из-за дружбы с ее братом, то ли из-за того что она казалась мне физически ущербной, мне никогда не приходило в голову считать ее сексуально привлекательной. За одну ночь отрекаться от своих убеждений я не мог.

Уйдя от нее я занялся своими обычными делами. Как истинно порядочный человек, я не рассказал о случившемся никому из знакомых. Вопреки моему в целом аморальному облику у меня всегда были некоторые принципы.

Уже через час я почувствовал легкую тоску, или, как это будет по-русски, сплин. Через два часа я уже не мог ни о чем думать. Любое действие или разговор почему-то стали мне даваться с огромным трудом. До вечера я едва дожил.

Вечером я сразу же нашел ее и витиевато и отстраненно, с легкой иронией, рассказал о своих чувствах. Она была очень умной девушкой.

Мы прожили с ней чуть меньше полугода. Она была проста, весела, естественна и интересна. Я любил ее. Наверное и сейчас люблю.

Она формировала себя под влиянием классической литературы (только ее можно было найти в Брайле или на аудиокнигах) и музыки, и никогда не смотрела кино и телевизор. Никогда не читала дамских журналов, потому что там много картинок, которые она не могла видеть. К тому же дамские журналы не издают Брайлем. Наверное к счастью. Она не транслировала собой социальные роли и мыльнооперные образы, как большинство ее сверстниц. Она была только собой. Умной, красивой и слепой Марианной.

С ней было хорошо. К тому же она не могла видеть, что я белый. Я говорил, что я чернокожий, и, хотя она прекрасно знала, что это не так, ей ничего не стоило мне поверить.

Она жила в собственном очень гибком и податливом визуальном пространстве. В нем ее квартира была просторна и светла, мебель красива и всегда на своих местах, стены оклеены яркими и веселыми обоями, которые менялись день ото дня в зависимости от ее настроения. Все окна ее квартиры имели вид на море, но только из кухни был виден маяк, на котором по ночам то зажигался, то гас мощный прожектор. Я был настолько черен, что при свете маяка меня было едва видно на ее кухне, и настолько красив, что на меня было физически больно смотреть.

Ее слепота практически не ощущалась. Мы просто не ходили в кино и картинные галереи. И, гуляя по городу, мы не обсуждали архитектурные особенности модерна и сталинского барокко. Мы просто ходили и болтали, и она держала меня под руку. По ночам в темноте с поисками презервативов она справлялась гораздо лучше меня. К тому же при свете она совершенно не стеснялась своей наготы. Она даже умела по звуку и запаху улицы за окном угадывать рассвет и всегда первой говорила мне «с добрым утром, любимый». Я целовал ее, мы выкуривали последнюю сигарету и ложились спать.

Единственное, от чего мне делалось несколько не по себе, это от ее невидящего взгляда, когда она пыталась смотреть мне в глаза. От этого мне становилось страшно. Не знаю почему. И чем больше она привыкала ко мне, тем чаще она пыталась заглянуть мне в глаза. Я пробовал отводить взгляд, но от этого сразу же начинал чувствовать собственную неискренность, даже, почему-то, подлость. Я снова смотрел ей в глаза, и мне опять становилось страшно и хотелось перевести взгляд. Просить ее не смотреть так я не решался, чувствовал, что это может ее больно ранить.

Наконец я придумал выход. Я нашел в ее гардеробе черную шелковую ленту и однажды, когда она снова заглянула мне в глаза, я мягко повернул ее спиной к себе и закрыл ее глаза ладонями. «Подожди, сейчас угадаю, кто это», — сказала она и засмеялась. Я молча повязал ей на глаза ленту. Она перестала смеяться, лишь робко улыбалась. Еще не поняв до конца, что я на самом деле сделал и что со всем этим делать дальше, я не придумал ничего лучше, как начать целовать ее. Сначала в губы, потом шею, грудь, живот, бедра… Она молча отдавалась, ее робкая улыбка продержалась на губах дольше обычного, пока, наконец, она не стала покусывать их от возбуждения и вздрагивать всем телом.

Когда все кончилось, мы оба испытали чувство стыда, как будто испробовали какое-то небывалое извращение.

Мне казалось, что мне все это нравится, что повязка добавляет нашему сексу яркости и придает новые ощущения. Секс, действительно, стал разнообразнее, я проявлял все большую изобретательность, но я понимал, что это не от пылкости чувств.

Мы не говорили об этом, но я уже не мог заниматься с ней сексом без повязки. Не потому что у меня без нее бы не встал, а потому что я не смог бы объяснить ни ей, ни себе, зачем вообще мне понадобилась эта повязка. Еще я боялся во время секса встретиться с ней глазами.

Марианна не возражала, но с тех пор она стала стесняться своей наготы.

Однажды ей все это надоело. Сначала она мягко отводила от своего лица мои руки, когда я хотел завязать ей глаза. Потом ее нежелание подыгрывать мне становилось все настойчивее. В конце концов, она сказала, что я не могу принимать ее такой, какая она есть, а если так, то лучше нам не быть вместе. Я вдруг почувствовал себя очень усталым и не стал ей ничего возражать.

Когда через какое-то время мы опять встретились, от прежней любящей меня Марианны не осталось ничего. Это была довольно красивая, очень умная, образованная и слепая девушка.

Реклама
Запись опубликована в рубрике Книггер'з блог с метками , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s